» Детство и юность 2 3 » Становление 2 3 4 » Зрелость 2 3 » Закат 2 » Итог

Исаак Левитан

Нет сомнений, что в этих особенностях пейзажей Левитана проявился не только его чисто колористически-живописный дар, но и присущее ему особое мировоззрение, "благоговение перед жизнью" (Альберт Швейцер), сознание своей коренной духовной связи с духами и стихиалями природы. Известно, что он и к растениям, цветам и деревьям относился, как к существам, братьям нашим меньшим, способным чувствовать, радоваться, тянуться к солнцу в дни весны, грустить, роняя листву перед наступлением холодов или от гнета пригибающего ветви снега. Весною и летом он мог целыми неделями пропадать в лесу, полях и степях, наслаждаться небом и пить из лона природы, подолгу созерцая особую жизнь, открывающуюся чуткому взгляду и слуху на поверхности речного омута или на лесной поляне.
Увлекался он и рыбной ловлей и охотой. Конечно, охота пленяла его (как и многих русских писателей, поэтов и художников) тем, что давала чувство особой близости к природе, она была для него охотой за своей собственной душой (Михаил Пришвин). Особенно любил, и не раз изображал Левитан весеннюю охоту на тяге, проходящую тихими апрельскими вечерами среди островков снега, журчащих ручьев, голубеющих подснежников и обостряющую у охотника, ждущего полета вальдшнепа, чуткость к каждому лесному шороху, цвету и тени. Знал и любил Левитан и русскую деревню, чистое русское поле, бескрайние пашни и черную сырую землю, крестьянский труд, что отразилось во многих его пейзажах, в частности, в картине "Вечер на пашне" (1882), где на фоне плывущих по голубому небу розоватых облаков и полей с чуть заметной вдали церковью виден силуэт крестьянина, идущего по склону холма за запряженной в плуг лошадкой.

Среди работ Левитана начала 1880-х годов не раз встречаются выразительно-печальные, меланхоличные образы. И все же, нам думается и видится, что эмоциональной основой, моральным фундаментом его творчества была отнюдь не тоска и уныние, которые позднее излишне часто связывалась в дилетантских суждениях с его искусством. Кто никогда не думал ни о чем, кроме своего живота, не сможет понять духа и страданий поэта. Кто никогда не вмещал в себе и сотой доли мыслей поэта, тому не понять его. Поэтом не рождаются случайно – они приходят к нам издалека. При том, что тяжелые жизненные обстоятельства, конечно, наложили отпечаток на характер Левитана и уже в годы учения у него начала развиваться неврастения, отнюдь не угрюмство было сокрытым двигателем его искусства. Не угрюмство, но радость. Радость творчества, "открытия в природе прекрасных сторон души человеческой" (Пришвин). В воспоминаниях Коровина есть немало свидетельств жизнерадостности и самозабвенной, экстатической, буквально до слез, любви к природе, присущих тогда Левитану, несмотря на невзгоды и приступы черной меланхолии. Показателен в этом смысле рассказ о том, как однажды, работая над этюдами,
Коровин и Левитан увидели, что "у пригорка, где внизу блестел ручей, расцвел шиповник, и большие кусты его свежо и ярко горели на солнце, его цветы розовели праздником весны". "Исаак, - сказал я, - смотри, шиповник, давай помолимся ему, поклонимся. И оба мы, еще мальчишки, стали на колени. - "Шиповник!" - сказал Левитан, смеясь. "Радостью славишь ты солнце,- сказал я,- продолжай, Исаак... и даришь нас красотой весны своей. Мы поклоняемся тебе".
Мы запутались в импровизации, оба кланялись шиповнику и, посмотрев друг на друга, расхохотались..."
Это молодое чувство радости жизни полнокровно выразилось в ряде левитановских работ 1883-1885 годов, исполненных или начатых в Саввинской слободе близ Звенигорода, где художник часто бывал на этюдах вместе с друзьями. По большей части, они посвящены весне и показывают, что Левитан, подобно любимому им Петру Чайковскому, имел "весеннюю душу" (слова композитора). Так, этюд, "Первая зелень. Май" (1883, авторское повторение в 1888) - предельно простое по мотиву изображение лужайки перед палисадником у избы - буквально излучает чувство весенней радости, какого-то тихого, застенчивого ликования, позволяя ощутить, с какой нежностью смотрел художник на зелень распустившейся листвы, на залитую солнечным светом желтую дорожку с голубыми "небесными" рефлексами.

Способность в изображении самого непритязательного мотива передать драгоценное чувство единства и гармонии природы, радость ее весеннего обновления проявилась и в таком шедевре, как "Мостик. Саввинская слобода" (1884), см.ниже. Цветовое решение этой работы, построенное на сочетании различных оттенков вешней зелени, небесной голубизны и теплой, солнечной охры, заставляет вспомнить слова Коровина о владевшей в те годы Левитаном страсти открытия выразительных возможностей живописи: "Лежат во дворе дрова - а как их можно написать, какая в них гамма красок! На них горит солнце! Двор уже не кажется пустым и безлюдным - он живет!"

Памятник Левитану

Подобные работы позволяют, между прочим, понять не только основы мироощущения Левитана, но и любовь к его творчеству Климента Тимирязева, впоследствии его доброго знакомого, в статьях которого живописец находил чрезвычайно глубокие мысли. Тимирязев был не только великим исследователем процессов фотосинтеза, космической роли растения, но и поэтом в науке, в сугубо научных трудах посвящал вдохновенные строки прославлению солнечного света, растений, как "посредников между небом и землей", ибо "зеленый лист... является фокусом мирового пространства, в который с одного конца притекает энергия солнца, а с другого берут начала все проявления жизни на земле. Похищенный им луч солнца горит и в мерцающей лучине, и приводит в движение и кисть художника, и перо поэта".

Сознание родственной связи со светлой энергией солнца было, безусловно, присуще Левитану, как и другим русским пейзажистам, прежде всего Архипу Куинджи. Но влекли, вдохновляли Левитана не столько сила и красота солнечного светлого света солнца, даруемая им яркость красок, сколько состояния природы, особенно близкие сокровенной жизни человеческого духа. Был чужд он и всему чрезмерному, кричащему. Не случайно он почти не писал жаркие летние дни, предпочитая ласковую, мягкую игру света, разлитого по лицу земли.

К середине 1880-х годов уже вполне сформировались общие основы мировоззрения Левитана, специфика "смыслообразования" его живописи, целью которой, по его словам, стал "не протокол, а объяснение природы живописными средствами". По сравнению с работами русских пейзажистов предшествующего поколения в его произведениях более живым становится непосредственно-выразительный аспект художественной формы, стремление, чтобы природа являлась в картине насквозь очеловеченной, продетой через душу и темперамент художника.
В его работах оттенки чувств выражают и мелодика линий, и градации тонов, фактура, то трепетно нежная, то "колючая", то словно хранящая в себе тепло рук, бережных прикосновений к холсту, подобных туше пианиста. Время года и дня, особенности изображаемого пространства и освещения, соотношение неба и земли, свойственные данной местности и мотиву, не только несут в себе, так сказать, феноменологическое значение, но и раскрывают, как писал Александр Ростиславов, таинственные связи между содержанием форм и красок природы и нашей душевной жизнью.