|
Лунная дорога
|
|
Этюд осок и горошника увлек юношу. Он проработал над ним много часов и
не заметил, что стоял в воде по щиколотку. Ботинки его были полны, разбухли
и потеряли свой нарядный вид. Художник недавно купил их и ежедневно с вечера
начищал до щегольского блеска. Юноша с трудом снял ботинки. Они были
тяжелые, точно камни. Наутро обувь ссохлась и не влезала на ногу. Пришлось
верхнюю часть ботинок отрезать. Левитан с отвращением надел опорки.
Юноша ходил в Салтыковке полураздетый. Носил выцветшую красную рубаху.
На коленях подрались брюки - латки уже не держались на обветшалом.
Несчастье с обувью доконало его. Левитан прятался от дачников в укромных
местах, куда никто никогда не заглядывал. Уединение ему было нужно не только
для работы. Оно избавляло его от насмешливых и презрительных взглядов хорошо
одетых и довольных собой людей.
Художник мечтал когда-нибудь одеться красиво и нарядно. Он видел себя
во сне в дорогом костюме, в белой как снег, накрахмаленной сорочке, а
главное - в лакированных башмаках, какие носил молодой актер из богатой
дачи на шестой просеке. Художник знал много стихов, воспевающих женщину. Он
часто бормотал их, сидя за этюдником или скользя на лодке в камышах. Ему
нравились все девушки в Салтыковке, но он не смел приблизиться ни к одной.
Солнце спускалось. Московские поезда приходили все чаще и чаще, подвозя
дачников. Левитан жил недалеко от Никольской платформы. Здесь было шумно и
весело. Сюда по вечерам собиралась на прогулку вся шикарная дачная публика.
Женщины и девушки в разноцветных платьях, в шляпках последней моды, в
вуалях, в белых башмачках, сопровождаемые молодыми изящными мужчинами
с тросточками и хлыстами, говорливым, смеющимся потоком двигались взад
и вперед. Улыбки, лукавые взгляды, смех... С радостными восклицаниями
гуляющие встречали вновь прибывающих москвичей.
Люди сходили на платформу, нагруженные покупками. Несли торты в белых
квадратных коробках, решета с фруктами, вина, цветы, свертки из
гастрономических магазинов. Повсюду слышались звонкие поцелуи, оживленный
говор, милый визг нарядных детишек, получающих подарки от матерей и отцов.
Папы в разутюженных чесучовых костюмах вытирал" розовые лысины надушенными
платками, семеня, подбегали к знакомым дамам и почтительно прикладывались к
ручке. Дамы обмахивались веерами, которые распространяли по платформе острый
тонкий запах дорогих духов. Бездельно, беспечно, отдыхая от зноя,
наслаждаясь свежестью вечера, в привычном обществе прогуливались счастливые
люди. И Левитану казалось, что только для них щелкали соловьи в соседних
рощах.
Юноша не мог усидеть дома. Он тоже хотел радости, ему тоже хотелось
кого-то встречать. Но как показаться на люди голодранцем, в опорках, в
красной "разбойничьей" рубахе! Такой она ему казалась. Кто-то из озорных
мальчишек, когда он торопливо проходил мимо одной дачи, громко назвал его
вслед "Ванькой-ключником". Левитан вспыхнул и почти побежал. С тех пор он
делал круг, чтобы обойти злополучный дом.
В девять часов вечера проходил последний поезд из Москвы, следовавший в
Нижний Новгород. Дачники скучали по развлечениям и даже девятичасового
поезда дожидались с волнением, пристально глядели вдаль, прислушивались к
гулу, ошибались и нетерпеливо подгоняли время. Мужчины щелкали крышками
часов, дамы удивленно поднимали брови, когда поезд запаздывал. И вот он
появлялся, приветствуемый довольной и возбужденной толпой. Минутное, но
высшее развлечение вечера наставало...
Левитан пробирался к Никольской платформе в сумерках и прятался за
кустами. Отсюда он наблюдал "счастливую", роскошно одетую публику. Юноше
передавалось общее ожидание. Наконец грохотал поезд, дрожала листва кустов,
мимо неслись бешено разогнавшиеся, точно пляшущие вагоны, из-под колес
вздымался поток едкой пыли, окутывая все вокруг. Левитан кашлял, закрывал
лицо. Но что-то в этом проносившемся вихре было увлекающее,
взбудораживающее.
Как-то в августе юноша расположился на обычном своем месте. Днем был
ливень, похолодало, кусты роняли дождинки. Левитан сидел не шевелясь.
Платформа преобразилась, стала неузнаваемой, новой. Женщины как будто
обрадовались ливню и стремительно переоделись с ног до головы. Осенние
костюмы представлялись художнику еще красивее летних. В обтянутых кофточках
и длинных темных платьях, в шляпках с разноцветными легкими страусовыми перьями женщины были выше, стройнее, прекраснее.
Левитан продрог. Начинался небольшой ветер. С листьев капало. Скоро
рубашка на плечах художника прилипла к телу. Юноша не уходил, будучи не в
силах расстаться с красивой толпой, плавно двигавшейся по Никольской
платформе.
Все лето встречал и провожал поезд Левитан. Привык. Знакомо и обычно
было и появление и проводы, а сегодня почему-то вдруг начал он следить за
его приближением с особым, более сильным и глубоким, чем всегда, чувством.
Художник по-новому увидал и эти ослепительные три фонаря вдали, мокрые,
блещущие рельсы, лужи, с отраженными в них огнями. Поезд промчался, сноп
света словно надвое разрезал куст, открывая спрятавшегося юношу. В то время
как бегущие вагоны закрыли от Левитана платформу, он уже вскочил и без
оглядки пошел прочь.
Художник кашлял ночью, часто просыпался от кашля. Просыпалась сестра,
вспоминала, что брат в августе ходит в одной рубашке, и безнадежно горевала.
Рано утром, никому не сказавшись, она поехала в Москву. Над Замоскворечьем
еще висел плотный туман после вчерашнего ливня, когда женщина подошла к
двухэтажному дому в Лаврушинском переулке. Шторы были закрыты наглухо, в
особняке спали.
Она подождала на улице. Павел Михайлович Третьяков появился у окна часа
через полтора. Женщину ввели в кабинет, похожий на магазин, торгующий
картинами, золоченым багетом и рамами. Они были всюду, загромождая проходы к
маленькому письменному столу, за которым стоял худой,
изможденный человек с проницательными глазками. Женщина просила не за
себя и была смелой.
Третьяков не слыхал о юноше Левитане и переспросил фамилию. Он с
любопытством и вниманием выслушал рассказ сестры о страданиях и бедствиях ее
брата-художника, но в помощи отказал наотрез. И красная, возмущенная женщина
быстро шла по Лаврушинскому переулку, довольная его безлюдием. Ей казалось,
что всякий встречный прохожий по лицу понял бы, какой стыд она только что
пережила в купеческих скопидомных хоромах. В ушах женщины звучал тихий,
спокойный и приятный голос Павла Михайловича, которым он просто и прямо
ответил ей, что никогда не помогает художникам за одно звание, а покупает у
них картины.
Больше всего оскорбило женщину жестокосердие скупщика картин, каким в
ярости и обиде представила она замоскворецкого купца, когда он, усмехаясь и
подчеркивая, предупредил ее, что и картины он покупает не у всех художников
и не всякие, а только одни хорошие. Целый день пробыла женщина в Москве,
обходя квартиры знакомых людей. Она везде горячо описывала положение
художника, его успехи и даже неудачу с ботинками. Как ни была возбуждена и
всполошена женщина, она не могла не заметить неловких усмешек, с какими ее
слушали. Собрала она мало денег и вернулась в Салтыковку неистовая, с
пылающим, точно обожженным, лицом.
|